Моя бабушка Марта Михайловна Кощеева.

Первые годы своей жизни Марточка провела в детском доме. Однажды прошел слух, что пришли выбирать ребенка. Марточка нашла красную тряпочку и, повязав ее на голову в качестве бантика, между ног товарищей пролезла в первый ряд. «Посмотри, Миша, как девочка на тебя похожа. Давай ее возьмем.» - сказала суровая представительная женщина, будущая мачеха Марфа Андреевна. А Миша стоял, ни жив, ни мертв: ведь эта девочка была на самом деле его дочерью.
Что сделалось с Марточкиной мамой, дочерью священника из Ярославля, Марточка так и не узнала. Отец рассказать не успел, а суровая Марфа Андреевна не захотела.

Потом был Пермский университет, исторический факультет. Однажды украли карточки, и целый месяц пришлось есть только картошку. И это вам не «подумаешь» - одну картошку, это значит – ни хлеба, ни сахара, ни масла, просто одну картошку.
Потом была практика и любовь.
Потом село у черта на куличках, маленькая дочь и продналог на молоко. Приходилось покупать молоко специально, чтобы сдавать продналог. Есть было нечего, Марточка брала гитару и пела красивой черноглазой девочке: «В ущельях холодных и тесных царица Тамара жила. Прекрасна как ангел небесный, как демон коварна и зла»
Потом снова была любовь. И от любви получилась сразу двойня. А молока было совсем мало. И один из малышей умер.
Декрет тогда не давали, так что Марта Михайловна вела уроки, а ученики по очереди сидели в кладовке, качая малышей. Однажды кошка прыгнула прямо на грудку ребенку, мальчик, качавший кроватку, испугался и так отбросил кошку, что зашиб ее насмерть.
Историк в школе был, так что преподавать всю жизнь пришлось русский и литературу. Ее очень любили. Очень. И очень уважали. Если вдруг кто-нибудь из взрослых в деревне попадался ей на глаза выпивши, то долго извинялись. Она никогда не повышала голоса на своих учеников.
У нее была одна юбка, которая на просвет была как решето, а дырки на туфлях она замазывала чернилами, чтобы не было видно. В нее был влюблен какой-то министр из Москвы. Однажды он заехал «проездом» (через Села проездом, ха-ха), выкладывал на стол целые пачки денег: «Смотри, Марточка, без тебя они мне не нужны, выходи за меня». Но она не пошла за него за сытого человека, не заметившего ни бумажных занавесочек на окнах, ни пустых полок, не купившего детям не то что конфеты, хлеба. Она никогда не разменивалась, не продавалась и не жаловалась.
Ее дети всегда были с ней счастливы. И я была всегда с ней счастлива. Мы долго жили втроем: я, мама и баба Марта. И она научила меня быть всегда счастливой, даже без нее.
Я очень любила ходить с ней в Селенскую школу. На новый год там в большом фойе ставили елку из леса и сдвигали столы. Все приносили, кто, что мог, и всей школой пили чай. Еще помню, как ребята в ее кабинете танцевали. Парни-старшеклассники с длинными волосами, в рубашках с длинными воротниками как-то так всячески изгибались и прыгали. Мне было лет пять, но эта картинка до сих пор меня вдохновляет, такой это был драйв.
Она умерла в пятьдесят семь. У нас просто не было тонометра. Их просто тогда не было в нашем городе для таких людей, как мы. У которых блата не было. Ее бывшие ученики несли ее на руках до кладбища, не отдавая в машину. Хотя это и далеко, и в гору. И среди них были и двоечники и отличники, без разницы. Потому что и для нее не было разницы, она отдавала свои силы и сердце всем им.
На памятнике мама написала: Светя другим, сгораю сам.
